РОМАНЫ И ПОВЕСТИ

Цветущий май — День Победы!

Карусель


ВО ГЛУБИНЕ РОССИИ

Роман «Во глубине России»... Вера Максимович, г. ВладивостокОт автора. Этот роман написан в 1970-е годы на основе рассказов фронтовиков, с которыми я встречалась в то время. Мои старший брат и муж тоже прошли через ад войны по фронтовым дорогам. События первых дней Победы в Берлине, кроме свидетельств фронтовиков, описаны мной на основе сообщений печати того времени и просмотра документальных фильмов, снятых по горячим следам советскими кинооператорами.
Убийство первого военного коменданта Берлина генерала Берзарина потрясло тогда всю Россию.

 

ГЛАВА I

Роман «Во глубине России»... Уже смеркалось, когда за деревней послышались взрывы гранат, автоматные очереди и ружейные выстрелы. Перестрелка длилась не долго, и наступившая тишина слилась с тьмой осенней ночи. Ни огонька в окнах, ни звука, ни собачьего лая — будто все вымерло.
А утром внук старой Никитихи, Колька, бежал по улице и орал, сколько было сил: «Там солдат лежит, скорее идите, солдат лежит!» Женщины, услышав Колькин крик, выбегала из дворов и спускались с крылечек, спрашивая на ходу, что там случилось. Впереди всех по улице бежала молодка Клавдия Мохова. Её муж ушёл на войну через три дня после свадьбы, и Клавдии казалось, что он где-то здесь, недалеко, может быть, в соседнем селе. Вопреки всему, что творилось вокруг: шла война, немцы по-хозяйски обосновались в городах и сёлах всей округи, — Клавдия ждала своего Алексея каждый день.

ГОСПИТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ

Госпитальная повесть Автор с 1922 года рождения, учительница литературы; пенсионерка, ветеран войны и труда. Окончила Московский государственный пединститут. Педагогический стаж — 30 лет.
Вера Пушкарская — автор нескольких методических пособий. В годы Великой Отечественной войны работала в госпиталях, была донором. Имеет награды: знак «Відмінник народної освіти», медаль «А.С.Макаренко», а из военных — несколько юбилейных медалей, последняя из которых — «Захиснику Вітчизни».
Поэма «Госпитальная повесть» — это страницы её жизни.

ХОЛОДНЫ ВЕСНОЮ РЕКИ

Владимир ГордонДень отгорал — рядовой апрельский день многотрудной войны, второй день боёв за город. Небольшой австрийский город устало улёгся по обе стороны реки, чуть наклонно придвинув к каменным набережным, к взбаламученной боями воде свои площади, парки, улицы, сады, громады особняков и тесноту старых, под красноватой черепицей, домов и домишек. Раненый город провожал солнце и нетерпеливо ждал ночной темноты. Солнца не было видно — оно уходило за поросшие лесом горы, прикрытое дымовой завесой двухдневного боя... Оранжевое, плотное, пыльно-дымное марево висело над шпилями зданий, затушевывало даль неопределённостью и тревогой, плыло над пустынной рекой, затирало все линии, отчего всё, на что ни глянешь, казалось зыбким и далёким.
Но сады цвели. И с этим никто нечего не мог поделать. Они цвели, перебивая запахи крови, пороха, тлена. Они цвели себе, цвели так победно, будто знали, что будут одаривать людей плодами уже после — после войны, после Победы, уже при мире... Люди этого не знали, они надеялись, ждали. Но знать точно? Нет, не знали... Цвели сады. Над окопами, над свежими могилами, над окровавленными бинтами, над стонами раненых, над безмолвием мёртвых. Даже покалеченные войной деревья вернула к жизни весна, и они развесили молочно-розовые облачка цветов над пулемётными точками, над дотами, над пушками, танками, над солдатскими полевыми кухнями. Цвели сады. Хитроумная оптика стереотрубы приближала, увеличивала, умножала цветовое раздолье — на, любуйся, радуйся, по лепесточку разглядывай каждый цветик с кружащей над ним пчёлкой!
Но не радовало всё это, выводило из себя командира отделения артиллерийской разведки сержанта Игоря Копьёва — сады затрудняли наблюдение. Да и не до красоты сегодня — трудный, тяжелый выдался день. Не то, что вчера. Вчера подразделения сходу ворвались в город, вклинились в фашистскую оборону и без особых потерь пробились почти до самого центра. А сегодня бой уткнулся в площадь, отхлынул, увяз, замотался в хороводе улиц, переулков, проходных дворов. Дважды откатывались батальоны стрелкового полка майора Полякова, наступавшие вдоль реки, по её берегам. Штурмовые группы, неся потери, вклинивались, вгрызались в систему опорных пунктов врага, но безуспешно...

МОЖЕТ, СВИДИМСЯ ЕЩЁ?..

Севастополь, Крым, Россия!В нашей литературе о Великой Отечественной войне было принято показывать героизм, подвиги, мужество советских воинов-победителей. Значительно меньше рассказывалось о трагических событиях и потерях, ценой которых была добыта Победа. Именно об этом — моя повесть. Мы должны знать всю правду о минувшей войне, о том, как она отразилась на судьбах людей. Память об этом должна сохраниться в поколениях.
«И к тридцать пятой батарее не пробиться,
парад последний на обрыве состоится…
Прости нам бегство, город наш родной…» (из песни).

ИМЯ ВЕРНЁТ ПОБЕДА

(Повесть)

 

1

Писатель, публицист, общественный деятель российских немцев Гуго Вормсбехер, День Победы, победа-65, журнал Сенатор, МТК Вечная Память, 65-летие Победы / писатель Гуго ВормсбехерВторая буханка тоже кончилась, и теперь он собирал грибы, рыл посаженную вдоль железной дороги картошку и пек её по вечерам, перед темнотой, чтобы огонь костра не так было видно. Села обходил стороной: в военное время, чужой человек, да еще без документов — сходу влипнешь. Впрочем, с документами, с такими документами, какие были у него, влип бы еще хуже. Потому что в них значилось: Пауль Эдуардович Шмидт, 1914 года рождения, национальность — немец... Нет, с такими документами он бы далеко не ушел. И правильно он сделал, что зарыл их в землю, сразу же в ту первую ночь. Зарыл — насовсем, навсегда, и сам бы теперь не нашел того места...
Спал он днем. Так было безопаснее. И теплее. И можно было портянки просушить. Устраивался в лесу, в березовых колках или в кустах начинающей сквозить лесополосы, тянувшейся вдоль железной дороги. Просыпался, когда грохотали мимо редкие поезда, и каждый раз провожал их взглядом. Туда, куда он шел, везли танки, пушки, солдат. А навстречу шли платформы с исковерканной техникой, вагоны, в которых мелькали забинтованные головы и белые халаты. И вороны медленными стаями тоже тянулись оттуда, где не выдерживало даже железо. Пролетая над ним или вспугнутые с телеграфных столбов паровозом, они громко орали, заставляя его настороженно осматриваться. А вечером, когда он, завернув в тряпку остатки ужина, выходил на полотно и трогался в путь, туда, где прочерченное рваными черными полосами еще светло краснело небо, вороны беззвучно, как мертвые, густо сидели на ветках, и было немного жутко идти мимо этих черных деревьев с черными плодами неподвижных ворон на красном фоне заката в полнеба.
Ушел он один: трое-четверо молодых мужиков обязательно вызвали бы подозрение. Да и групповой побег. Нет, одному вернее…

ТАЙНОЕ ОРУЖИЕ

В ОБЪЕКТИВЕ — БИТВА БАРОНА

Евгений Грачёв— Кино! — удивился Алексей и захлопнул сенную дверь. Он наклонился к окну — на дворе у приступок жилистый бык футболил пластиковое ведро. Крепыш — малолетка гонял её по зелёной траве, будто нападающий сборной Аргентины. «Красный мяч» охал от ударов, что придавало азарта разъярённому «спортсмену». За его «финтами» следила растерянная бабка Марья и шустрая девочка. «Болельщицы» что-то скандировали на крыше курятника.
— Кино! — Алексей пулей метнулся за видеокамерой. «Соньку» ему подарили родители на день рождения. Во время каникул Алексей мечтал снять документальный фильм про обитателей села: бабушку Машу, её соседей, дядю Петю и тётю Тамару, фермера Николая Дубкова. «Хорошо бы — побольше «накрутить» видеоматериала, а там что получится», — думал Алексей в рейсовом автобусе по дороге в деревню и как вышел на остановке, сразу же вынул «мыльницу». Крупным планом снял металлический аншлаг с названием села. Дальше всё по порядку, водил объективом из стороны в сторону, словно волшебным пылесосом и засасывал цветные картинки: бетонку, ромашки, огороды. Если бы наш оператор снимал анимационный фильм, то всё село у него получилось — как шоколадный торт на большой тарелке. Зелёный крем — лес, голубой — река, коричневые кусочки — дома. В центре самое сладкое — магазин, школа и клуб. Из свежего крема торчали свечки — столбы электролинии. Что ещё? Это произведение «кулинарного искусства» оставалось два раза подбросить и один — поймать. Вот теперь, всё готово для употребления! Творческий аппетит Алексея оказался сильнее технических возможностей видеокамеры. Особенно, после встречи с бабушкой Машей, «соньку» пришлось поставить на подзарядку.

ТАЙНОЕ ОРУЖИЕ

Пробирались долго, во время одного из привалов к Белоусову подошёл Ковбасюк.
— Иван Михайлович, я вам не всё сказал в окружной школе. Главная наша задача — вывести из этого «медвежьего угла» одного военного медика. Он большой специалист по инфекционным болезням. В этом районе наши танкисты провели мощную контратаку, и немцы драпанули. К нашим попали какие-то важные документы, а ещё несколько раненых и больных красноармейцев. У них там небольшой казус произошёл, в виде дизентерии.
— То есть наши бойцы чем-то заразились? — спросил командира Белоусов.
— Да, — ответил Ковбасюк, — так часто бывает с раненными, но дело в том, что скоро начали болеть и другие солдаты. Дело приняло серьёзный характер. Для выяснения всех обстоятельств в подразделение направили военного специалиста. Но тут немцы опять попёрли и, обойдя с двух флангов, захлопнули кольцо, наши оказались в окружении. Может быть, всё рассчитали, а, возможно, так получилось
— По этому-то мы и блуждаем по этому болоту? — догадался Белоусов.
— Я думаю, если пройдём тихо и незаметно, то к утру будем в расположении наших, — шепнул командир, — мы должны забрать раненного подполковника — это приказ из Москвы.
— А почему у нас пять упряжек? — спросил Белоусов, — для надёжности?
— Возможно, придётся везти больных, — ответил Ковбасюк, — вы как ветеринар понимаете, надо проявлять бдительность, осторожность не помешает.

ТАЙНОЕ ОРУЖИЕ

Евгений Грачёв— Сразу видно музыкант из полкового оркестра, — Фёдор подбросил в железную печку-буржуйку берёзовых веток, — трубадуры живучие!
— Я не трубадур, — сказал больной «ангел», — я ветеринар! Меня зовут Иван Михайлович Белоусов.
Длинными, зимними ночами, ветеринар рассказывал о своей службе в окружной школе военного собаководства. Во время одной из поездок на фронт с собаками — сапёрами, они попали в окружение, долго отстреливались, а потом его контузило. Так он попал в плен к немцам. Всех комиссаров, офицеров и раненных сбросили с железнодорожного моста. Колонну погнали по просёлочной дороге, стреляя в тех, кто «сбивал скорость».
— Вот такое знакомство у меня состоялось с Иваном Михайловичем, — сказал печально ветеран, — я его тогда звал, дядя Ваня. А он меня — «Бельчонок». Мне не нравилось, я злился и говорил, что я Славка-разведчик.
— Вы ему жизнь спасли? — Алексей незаметно включил видеокамеру.
— Я ему помог, и он мне тоже, — ответил Вячеслав Архипович, — у меня тогда на ноге красное пятнышко появилось. — Старый солдат приподнял штанину, и Алексей увидел протез.
— Ты только не пугайся, — Вячеслав Архипович стукнул рукой по металлическому колену, — это я на мине, а в концлагере для малолетних узников мне надзиратели выбили глаз. Я давно уже в зеркало не гляжусь, бреюсь на ощупь. Забыл, на чём остановился?
— Пятно у вас на ноге появилось.
— Правильно красное пятно с пятикопеечную монету, а потом всё больше и больше. Чесалось — спасу нету! Я показал ветеринару, он и говорит мне, это лишай-грибок такой, в основном встречается у собак и кошек, но переходит и к человеку.
— Вылечил?
— А как же! Йодом выжигал — больно, но я терпел. Он, знаешь, как говорил, не покушаешь горького, не попробуешь и сладкого! Горького-то я нахлебался. В концлагере часто его вспоминал, как отца родного! Из нас малолетних немцы кровь «высасывали» для своих раненых. Встанешь с кушетки, в глазах туман, голова шумит, и желудок наизнанку выворачивает. О чём я говорил?

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

От Карвины их повели в какие-то не то холмы, не то предгорья на западе. Кое-где, когда отошли километра 3, попадались на земле скальные обнажения. Места потянулись дальше совершенно глухие, безлюдные. И вдруг передние заключённые, среди которых, как самые высокие, были Игорь с Онджеем, увидели обрыв и глубокий карьер. На дне карьера виднелась железнодорожная ветка, уходящая по плавной спирали вверх, в сторону дальних дымов на горизонте, где находился, видимо, город или горно-обогатительная фабрика. В карьере было много грузовиков, несколько бульдозеров и 2 экскаватора, нагружавших руду в железнодорожные платформы-думпкары — впереди этого поезда дымил паровоз. Но самым впечатляющим оказался вид каторжников в полосатых, как матрацы, робах — одни из них дробили кирками куски породы, другие перебрасывали её лопатами с верхних уступов разработок в кузова грузовиков, подъезжающих на площадки внизу. Людей в робах было так много, что замирала в тоске душа — завтра и они там будут!
По всему периметру карьера стояли вверху часовые в германской форме. Ближайшие из них почему-то все были пожилыми и в очках. Рядом с ними стояли будки, вероятно, для укрытия от непогоды. Там, греясь на солнышке, лежали овчарки, привязанные на длинных поводках. Самая ближняя будка была с раскрытой дверью. Игорь рассмотрел на её стене массивный горняцкий телефон, какие были в Бельгии в штреках шахт. Но здесь, видимо, их роль была иной: не звать на помощь сверху горноспасателей, а вызывать из лагеря дежурный взвод специальной команды на подавление бунта в карьере, если возникнет, или для преследования беглецов. Правда, последняя догадка вряд ли была реальной — бегство из котлована наверх, где через каждые 500 метров стояли часовые с автоматами и овчарками, казалось невозможным, да ещё в такой заметной издалека робе. Но если телефоны в будках для вызова подмоги из лагеря, значит, сам лагерь был где-то близко.

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Игорь кивнул на жаровню с остатками зайца и принялся объяснять, что не ел трое суток и потому позволил себе съесть чужое. Он прикладывал руку к сердцу, просил его извинить. Хозяин, наконец-то, улыбнулся себе в бороду и, раскурив трубку, показал на неё: будешь, мол, нет?
Игорь обрадовался, опять стал благодарить. Курнув пару раз, расползся в блаженной улыбке тоже. Затем они по очереди купались в корыте, тёрли друг друга мочалкой, поставили на плиту целый бак с водой, изгнав хозяйку в другую комнату. Потом, когда оба уже сидели на лавке, в чистых рубахах и кальсонах, хозяин ответил на стук газдыни в дверь:
— Слободнэ, просим!
Хозяйка вошла и принялась подтирать пол, вынесла корыто и грязную воду, слитую в старые вёдра. А когда всё закончила, Фриц, продолжавший сидеть в белой рубахе и подштанниках, сказал:
— Ганна, ниеси бандурку! — А сам поднялся, поставил на стол жаровню с зайчатиной, 3 тарелки. Затем подошёл к полке на стене, отдёрнул серую занавеску и достал оттуда гранёные стаканы и бутыль. Наливая в стаканы, пожелал:
— Добру хуть!
Втроём они выпили, закусывали зайчатиной и «бандуркой»— картошкой в мундирах. Глаза у них после выпитой паленки (водки) заблестели, говорить стали все разом, каждый по-своему жестикулируя и поясняя значение слов, и если бы кто-то посмотрел на них со стороны, то определил бы сразу — сидят славяне, свои. Не важно, что ещё 2 часа назад они не знали друг друга, важно то, что уже друзья, хотя и не всё понимают ещё.
— Орол! — хлопал Фриц Игоря по плечу и рассказывал ему о своём сыне, который служил в словацкой армии под началом генерала Малара, о дочери, которая живёт теперь у свекрови и свёкра на хуторе, хотя их сын, а её муж, и погиб на войне где-то под Одессой.
— Зачем же он пошёл воевать против своих? — удивился Игорь.

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Игорь и Корел поднимались по Шимонке всё выше и выше. Вскоре они обнаружили по бокам вершины впадины и площадки в кустах, где можно было выкопать и построить такие землянки, что и от ветра зимой будут защищены, и не увидит никто — всё будет скрыто от глаз. От ручья, берущего начало где-то в самом верху, можно отвести воду прямо в котёл или какой-нибудь большой бак, врытый в землю, и будут рядом и кухня, и баня. И сток можно незаметно отвести среди кустов в другую сторону. Тогда в ущелье ручей будет приходить по-прежнему чистым, без мыльной пены и кухонных отходов, распространяющих запах. Были на Шимонке и большие сенокосные поляны, на которых можно запасать сено для лошадей, если обзаведутся, да и для коровы. Всё это Игорь, строивший тюремные бараки в Сибири, изложил Корелу очень толково и деловито, нарисовал даже, где будут землянки и секретные посты для часовых. А его мысль о лошадях подтвердил, когда спустились вниз, и Богоуш:
— Да, без лошадей вам здесь не прожить, особенно зимой! Так что сеном запасайтесь уже завтра. Косу можно купить у нас в посёлке. Неплохо, штуки 3 сразу, если деньги есть. Я выберу тогда сам, чтобы вам не ходить.
Игорь спросил:
— А не сгниёт оно у нас от дождей? Сарая-то — ещё нет…
— Вы же едете сюда с пилами, топорами, плотницким инструментом! — воскликнул Богоуш. — Построите. У нас в Словакии для сена даже в полях ставят деревянные навесы. Может, видели, островерхие такие, на столбиках. На пчелиные ульи похожи, но — повыше. Вот и наделайте себе таких прямо на полянах! А потом и сарай. Только хорошенько маскируйте всё, чтобы не привлечь к своей высоте внимания. Строить вам придётся много!..
— Да уж позаботимся! — радостно откликнулся Игорь, думая о встрече с Любомиркой, которая тоже поселится здесь. И видел уже и землянки, и кухню, и баню, которую они построят там, наверху…

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Созвонившись с Батюком, оставленным в гостиничном номере с непонятной болью в обеих ногах выше колен, Цаплинцев пообещал:
— Игорь Константинович, я уже заказал вам билет до Запорожья на сегодняшний вечер. Когда его доставят мне, заеду попрощаться и дам вам сопровождающего, который довезёт вас домой, а по возвращении доложит мне о вашем самочувствии. Ваши ордена, тетрадку и оправдательные документы — вручу вам лично, под расписку. Так что до встречи!Иван Балюта в Братиславе

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Офицеры эти, из госбезопасности, арестовали 5 дружков Егупова и всю ночь допрашивали их в землянке Коркина. Это было как раз за сутки до расстрела Сивкова. А когда Сивкова убили, я уже говорил, стемнело совсем. Слышим, какие-то крики в одной из землянок — вроде кого-то бьют. Что там происходит, мы уже не спрашивали. Что делается в отряде — не знали: ещё не отошли от истории с Сивковым. В общем, поели и легли спать, где нам указали — не до расспросов было, на самих нас всё ещё косились.
Утром в ту землянку, откуда крики ночью неслись, вызвали начальника штаба Корела, и он тоже присутствовал там, на допросе. Все уже поняли — идёт какой-то допрос. А вот что’, к чему — не знали. А тут новое: в отряд прибыли словацкие солдаты из армии Малара. Стали рассказывать, что немцы приказали разоружить их дивизию — это как раз ту, на которую наше командование рассчитывало, что она ударит немцам в тыл. Генерала Малара — арестовали. Разоружённые солдаты и побежали, кто куда. Эти, что стояли перед нами, наткнулись на наш отряд, другие — по горам бродят, ищут партизан.
На шум вышел из землянки Коркин. Узнав, в чём дело, начал солдат этих проверять. За ним вышел и Тристог, который допрашивал партизан. Что-то крикнул в землянку, потом что-то сказал Корелу, и когда из землянки вывели допрашиваемых, повёл их вместе с Коркиным куда-то под охраной. Корел догнал Коркина, что-то ему всё доказывал, размахивал руками. Затем вернулся и сказал нам, что ребят поведут на полевой аэродром — вроде самолёты должны были за ними прилететь. А сам, видим, расстроен.
Партизаны, которые были рядом с нами, стали объяснять, что Корел у них — начальник штаба, словак, отличный парень. Был надпоручиком в словацкой армии, в ВВС служил. А потом вместе с Егуповым создал их отряд. Что Егупов и он — друзья. Нам он тоже понравился: вежливый, простой. И красивый был. Мы его все заметили.

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Игорю Батюку казалось, что он всё предусмотрел и подготовил для побега в горы. Купил бельгийскую зажигалку с большим баллончком для бензина, чтобы надолго хватило огня в горах. Запасся сухарями и даже консервами, которые припрятал в тайнике за двором шахты, постепенно натаскивая туда. Всё это, в том числе и финский нож, он складывал во вместительный рюкзак, который купил через французов, бывавших в посёлке. Скопил немного денег — бельгийских и немецкими марками. По словарю выучил первые необходимые фразы: «Как пройти в Комбле-о-Пон?», «Не продадите ли что-нибудь поесть?», «Не найдётся ли у вас для меня ночлега?» И даже такую заучил, спросив у русского маркшейдера Василия Владимировича Коркина: «Я — русский, скрываюсь от немцев. Прошу о помощи. Языка не знаю».
Коркин помогал ему, чем мог. Начертил на бумаге схему окрестностей, чтобы Игорь не заблудился. Вот на эту схему Игорь и налегал теперь, чтобы запомнить названия всех городов и райцентров и их расположение. Это было основным видом его подготовки. Пробовал сам вычерчивать по памяти ветки железных дорог, соединяющих города, направления речек Урт и Амблев, невысоких хребтов. Бельгия вроде бы маленькая страна, но плотность населённых пунктов была велика, не так-то просто всё это запомнить и начертить правильно. Но постепенно всё же одолел. Оставалось последнее: заучить, как спрашивать местных жителей, чтобы объяснили, куда надо идти, где садиться на поезд, где выходить и какой дорогой пробираться к макизарам в горах.

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Опять резко воняло хлоркой и отходами в баке, который им поставили в аккуратной Германии. Но Германия уже кончилась, а их всё везли и везли. И привезли, наконец, в город Льеж, в Бельгию — вон аж куда занесло!
На станции их посадили на грузовики и повезли через дивной красоты и чистоты город. С удивлением они смотрели на белые и розовые дворцы, острые готические шпили соборов и церквей. А потом город кончился, проехали какой-то мост над каналом и, свернув, поехали вдоль канала, от которого тянуло болотной водой и сырым холодом. Навстречу им ехали по гладкому шоссе — ровнёхонькому, это ж надо, ну, просто под линеечку! — люди на велосипедах. Их было так много, что это поразило и запомнилось тоже.
Потом их везли вдоль какой-то реки среди холмистой местности. Когда рядом показались тёмные терриконы породы и рабочие посёлки, лепившиеся галереями на холмах, заросших кустарником и соснами, тогда поняли, привезли их на угольные шахты. Значит, всё же не плен — будут работать, очевидно, на шахтах. В посёлках виднелось много белых кур.
Долину, по которой ехали, зажатую холмами, образующими как бы начинающееся ущелье в предгорье, прорезали кое-где длинные и глубокие овраги. Шахтёрские посёлки отличались от украинских цветными черепичными крышами и формой домов — преобладала двухэтажная готика. Ну, и не было при домах фруктовых садов и палисадников, так любимых в Донбассе. Остальное — терриконы, шахтные постройки — было такое же, и так же оседала на всём угольная пыль.
Наконец, заехали в невысокие горы, и возле одного из посёлков в лесу грузовики остановились. Опять слезай, опять строиться в колонну и неизменное, как гавканье, «шнэлля», «шнэлля!» Так и не удалось рассмотреть всего — погнали куда-то от посёлка в сторону. Километра через 2 показался лагерь в хвойном лесу.
Подошли поближе. Вышки по углам, колючая проволока, часовые. Вот тебе и не плен! Внутри лагеря деревьев не было — голо, как на футбольном поле. Плац, низкие бараки, какие-то служебные строения. Чернели ещё заборные колонки с водой. К одной из них подошёл с чайником рабочий в тёмной спецовке и набрал, прижав ручку, воды. Никто его не сопровождал. Но всё равно чувствовалось, невесёлая текла тут жизнь: людей не видно, музыки не слышно, значит, обитатели лагеря всё ещё на работе, хотя и поздний вечер.
Это со стороны казалось — невесело. А когда ввели, совсем приуныли: тюрьма. Даже солдат с овчаркой на поводке прошёл — для чего-то же их держат!.. Были скамейки, курилки. Но ни одной сосны не оставили: чтобы голо всё было, просматривалось из конца в конец.

УКРАДЕННЫЙ ПОДВИГ

Борис Сотников (1957)О трагической истории этого человека я писал, когда Брежнев уже подавил в 1968 году «Пражскую весну»; когда честные историки, как генерал Григоренко, сидели в «психушках»; когда бывшие «сталинисты» вновь подняли головы и успели изъять из архивов КГБ неприятную для них правду либо исказить её; когда Сталина, укравшего боевую славу у маршала Жукова, больше «не трогали», отдав Грузии его прах, но оставив ему незаконное звание генералиссимуса; когда «не трогали» и подлинных героев войны, оболганных мерзавцами из бывшего НКВД, ибо запоздалая правда о них начала уже прорастать и стучаться из братских могил, а главным образом, из уст уцелевших честных свидетелей. Так было во все времена: правда — что шило, всё равно вылезет из тёмного мешка истории. А сталинский «мешок», извращённый торопливыми «историками»-прославителями, так и не позволил назвать настоящие имена воров чужой славы, да и имена героев тоже, из опасения, что возникнет новая путаница и бросит тень «научной недобросовестности» на советскую историю. Что оставалось художественной литературе после удушения «Пражской весны», хотя эта «Весна» и успела потребовать правды обо всём («шило» кололо Чехословакию советской ложью так, что вынудило нашу юстицию начать официальные доследования по грязным делам НКВД в Словакии, чтобы смыть пятна позора, хотя бы с уцелевших героев, оклеветанных и в словацкой печати мародёрами с крадеными орденами победителей).
Я тоже подключился к этой благородной цели как писатель, узнав о событиях в Словакии от их участника — моего друга, кавалера двух орденов Солдатской Славы, Леонида Алексеевича Перфильева. К сожалению, я находился тогда под негласным надзором КГБ СССР и мог лишь написать эту правдивую повесть, но не мог напечатать её, хотя в 1970 году следователь Евгений Александрович, вызвавший меня в здание днепропетровского КГБ на «беседу» из-за моей поездки в 1967 году в Рязань к писателю Солженицыну, уже вновь гонимому тогда, сказал мне после «беседы» на прощанье: «Борис Иванович, а я верю, что все ваши рукописи, прочитанные мною по секрету от вас, будут изданы ещё при вашей жизни. Вы же в них защищаете честных, хороших людей. И вашу фамилию будут произносить с уважением. Желаю вам удачи, меня переводят в Москву…»

    
  1. 5
  2. 4
  3. 3
  4. 2
  5. 1

(0 голосов, в среднем: 0 из 5)