РАССКАЗЫ

Рассказы... Помни! Мир спас советский солдат!!!

Карусель


МАЛЬЧИК ИЗ ЛЕГЕНДЫ

Мальчик из легенды... Мальчик из легенды... Сын полка, Гвардии сержант Александр ЭйхманПисьмо в редакцию было коротким: «Нашу местность освобождала 80-я Гвардейская Уманская Дивизия. В этой дивизии был сын полка — мальчик из советских немцев Саша Эйхман. Он свободно говорил по-немецки и очень хорошо играл на баяне. С баяном, в который был вмонтирован радиопередатчик, он не раз ходил во вражеский тыл и сообщал оттуда данные о противнике советскому командованию...».
Отец Саши умер очень рано. Мать, тихая, робкая женщина, с тревогой думала о будущем: как прожить одной с четырьмя детьми? В это время приехал свёкор.
— Слушай, Валентина. Давай-ка я возьму этого чертёнка к себе в лес. Так будет лучше и для тебя, и для него. Пусть он у нас хоть набегается вволю...
Чертёнок — это был шестилетний Саша. Крепенький, здоровый, но маленький ростом, он был всегда полон энергии и выдумки. Его прищуренные голубые глаза то и дело давали понять: опять он что-то замышляет. Уследить за ним было невозможно. И справиться — тоже. Поэтому после отъезда свекра с Сашей мать вздохнула с облегчением: одной заботой стало меньше.
Жизнь в доме деда-лесника была Саше знакома: ещё при отце он бывал здесь не раз. Понимал он, в отличие от матери, русской по национальности, и язык отцовых родителей, говоривших между собой по-немецки. У деда с бабкой Саша чувствовал себя вольготно. Ему нравилось все: и деревянный дедов дом, и живописная тайга вокруг, и речки Боганка и Увара, сходящиеся здесь. Но больше всего нравилась свобода. С утра и до позднего вечера Саша пропадал на речке, ловил рыбу или строил плот, один ходил в лес. Дед, знавший на своём участке каждую травинку, не боялся, что внук заблудится, и терпеливо учил мальчика азбуке тайги. Вскоре Саша уже различал следы в лесу, знал повадки зверей, умел ориентироваться по солнцу и по различным приметам. Часто дед брал его с собой на обходы, не раз с отдалённых участков посылал он внука домой одного, и ни разу тот не заблудился. Вскоре лес стал для Саши вторым домом, знакомым и родным.

ГОРЬКАЯ ПАМЯТЬ ДЕТСТВА

Горькая память детства. Украинский исатель-прозаик Василий ОмельченкоГорькая память детства... О той войне, сегодня уже далёкой, много написано книг, снято фильмов, но любой фронтовик скажет, что до сих пор о Великой Отечественной войне сказано еще не все и многое не совсем так, как было. Настоящую правду не принято было писать. Помню, в одной из своих документальных книг я поведал, как мать в голодный сорок пятый год бросила на вокзале свою дочку и сына. А потом через много-много лет они нашли свою мать, и встреча эта была не из самых радостных. Редактор, который славился тем, что после него ничего уже не будут вычёркивать, красным карандашом перечеркнул все эти драматические страницы: «низ-зя!..».
Многое было «низзя». Однажды я писал очерк «Без боя», а потом повесть о Степане Прасолове, человеке, вернувшемся с войны с обезображенным лицом. До этого я, как и многие читатели, был уже знаком с судьбами людей, которых постигла такая незавидная участь — лишиться своего лица: «Русский характер» Алексея Толстого, «Семья» Константина Тренева, «Просто любовь» Ванды Василевской. Во всех этих произведениях солдатская доля решена одинаково: израненного солдата не сразу, но узнали и приняли всей душой. В жизни же мне довелось видеть другое. Одна девушка, которая любила и ждала солдата, отвернулась от него, когда увидела, что сделала с ним война и вышла замуж за фронтовика с нормальным лицом. Другая девушка, дождавшись своего любимого, сперва вышла за него замуж, а потом ушла к другому, цинично объяснив свой поступок так: «Хлопцев-то не было — вот, дура, и вышла за него замуж...».
Написав повесть «Степан Прасолов», я послал её Константину Симонову. Мол, такие произведения, как «Русский характер», «Семья» и «Просто любовь», может быть, и были нужны во время войны и сразу после её окончания, но что судьба людей, подобных герою моей повести, от этого не становилась легче.
Константин Симонов ответил (потом это письмо было опубликование в «Известиях» и сочинениях писателя): «Вам, мне кажется, следовало бы задуматься о том, как прозвучит та правда, о которой вы пишите... Ведь самую горькую правду можно и нужно сказать людям, если она может им помочь, если благодаря этой правде они поймут, что и как им надо сделать, что и как изменить в своём поведении, в своих взаимоотношениях с людьми, чтобы добиться счастья, любви, найти свое место в жизни.
Горькая память детства... Я лично не убеждён, что сказанная в вашей повести правда способна оказать такое действие на человеческие отношения... Повторяю, мне кажется, что все это должно Вас, человека, видимо, хорошего, душевного, задуматься над этой жестокой стороной литературы».
*
Я не послушался совета классика и написал все-таки правду, руководствуясь народной мудростью: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. К тому же зачем вводить в заблуждение поколение, которое не знает, как это было, что такое война и каковы её последствия. От лакировки пользы немного.
Войну знают и помнят не только те, кто с оружием в руках защищал Отечество, но и те, кто не получал повесток в военкомат — их дети. Мальчишки и девчонки военного времени познали голод и безотцовщину, оккупацию и эвакуацию, бомбёжки и надругательства фашистских захватчиков. Дети войны пережили все ужасы тех кровавых лет и это время оставило им незаживающие раны.
Дети войны страдали не только от фашистских пришельцев, но и от своей родной советской власти. Если твой отец попал в плен, на тебе клеймо сына изменника родины, врага народа. Если ты жил во время войны на оккупированной территории, к тебе нет доверия. Ну, а если ты был ещё невольным донором, у тебя брали кровь для немецких раненых лётчиков... а если ты родился от немца... отцов не выбирают, но как к тебе будут относиться твои сверстники?!
Все дети войны — жертвы её. Все дети войны — её великие страдальцы, и её последние свидетели. Свидетели ужасного и прекрасного, высокого и низменного.
Автор намерено оставил вне внимания великих страдальцев малолетних узников концлагерей, сынов полка, юных героев — о них написано немало хороших книг. А вот о поголовном большинстве детей войны, о рядовых её свидетелях и жертвах, которые жили незаметно, страдали молча, трудились наравне со взрослыми написано не столь уж и много.
Автор этих строк попробовал запечатлеть, так сказать, «живые голоса» последних свидетелей Великой Отечественной войны.

ПОМИНКИ

Сергей ехал в деревню. Не был там уже наверно лет семь. Дед заболел, и поехать не смог, а было необходимо. Оформлял пенсию, потом стали нужны какие-то справки из сельского совета. Владимир Петрович — дедов брат, сумел всё подготовить. Нужно было только забрать.
Поездку подгадали к девятому мая, выходных два, можно успеть — всё проверить и вернуться без спешки. Старики: Владимир Петрович, которого Сергей, как и отец называл дядей Вовой, и его жена Ольга Поликарповна — тётя Оля, давно поджидали родственника и по телефону попросили племянника уговорить Сергея остаться ночевать. Отец велел уважить родню. Сергей долго препирался. Всё же два выходных впереди, но согласился.
Дорога была прекрасная, мотор новой отцовской машины ровно рокотал, из динамиков лилась модная мелодия, в открытое окно врывался тёплый, свежий и влажный ветерок. Сергею было хорошо. «Нельзя мужчине без машины» — думал он: «вот закончу институт и надо как-то покупать свою».
У дороги мелькали чёрные поля, зеленеющие колки, попадались все какие-то одинаковые деревни, казалось, и люди тут должны жить такие же одинаково-серые, неинтересные. Сергей обогнал несколько развалюх, всё москвичи да копейки. Было весело, и он посигналил какому-то дедуле с прищуром, глядящему на дорогу сквозь грязное стекло дряхлого москвичёнка. Через полчаса Сергей подъезжал к дому. Дядя Вова уже поджидал на лавочке у ворот. Постаревший, сидел в клетчатом с наградами пиджаке и серой кепке.

ЦЕЛЕБНЫЙ БОРЩ

Ночью, 4 февраля 1943 года, в шторм, высадился основной десант на побережье посёлка Южной Озерейки, в 30-ти километрах юго-западнее Новороссийска. Наступали по пояс в воде — поднималась она больше метра, прижатые многослойным пулемётным огнём, десантники в бушлатах шли вперёд. Цель одна — освобождение Новороссийска.
В бинокль комбат Кузьмин видел, как высадился его передовой отряд морских пехотинцев. Из первой роты приполз связной. Только двум ротам удалось зацепиться за взгорок метров в ста от берега.
— Почему такой огонь? — спросил комбат связного.
— Не могу знать, товарищ комбат. Слева от взгорка бьёт, терпежу нет…
Двигаться дальше мешает пулемётный огонь — ожили огневые точки противника.
— Опять не подавили береговую оборону, — вздохнул комбат. Он понимал, что в таком случае нужно идти вперёд, не останавливаясь.
Взять высоту, преграждавшую дорогу к пункту сбора с парашютным десантом, удалось только лобовой атакой под утро. Их дважды контратаковали, но высоту удалось отстоять.

СИЯНИЕ СНЕЖНОГО ДНЯ

Михо МосулишвилиФёдор Андрианович: «В начале 1943 года, примерно в марте, нас, небольшую группу пленных, привезли в польский концлагерь Крушино. Там я и познакомился с Христофором Николаевичем — попросту Форе, как все его тогда называли. Впрочем, я обращался к нему по имени-отчеству, и ему это нравилось.
Сам он также величал меня Федором Андриановичем.
Когда попадаешь в плен и делишь одну судьбу, быстро находишь общий язык, то же самое произошло и с нами...
О неслыханном зверстве обер-штурмфюрера Фалькенштейна — начальника концентрационного лагеря ходили легенды, о чем нас, «новичков», сразу же предупредили пленные-старожилы.
Обер-штурмфюрер Ганс фон Фалькенштейн служил в полку морских пехотинцев. В одной из пьяных бесед с офицерами он случайно обмолвился о фюрере, дескать, погубит нас этот фанатик — и очутился в Польше — в качестве начальника концлагеря. Видимо, это его и бесило.
Словом, как-то утром, как обычно, нас вывели на работу, и немецкие овчарки вдруг подняли лай, а стража спешно начала поправлять форму.
Вскоре из-за барака появился высокий немецкий офицер, ведя на поводке примерно трехмесячного черного дога немецкой породы. Щенок весело вилял длинным хвостом и путался в ногах у идущих следом двух офицеров и трех вооруженных автоматами солдат личной охраны. Христофор Николаевич шепнул мне: «Говорят, у Гитлера такие же доги». — «На кой они ему?» — поинтересовался я. — «Подражает Бисмарку — тоже любил эту породу».
Обер-штурмфюрер внимательно проверял нашу работу — мы копали рвы. Он довольно долго прохаживался туда и обратно, кого вытянул плеткой, кому пригрозил расстрелом.
Мы с Христофором Николаевичем работали рядышком и, когда он приблизился к ним, оба невольно побледнели. Фалькенштейн, будто нарочно, остановился перед Христофором Николаевичем, возможно, его внимание привлекла отросшая борода.

З О Р А

Василий Удалец «Зора»... Василий Удалец «Зора»... О том, что началась война, и что жестокие бои идут на территории Союза и что наши войска, неся огромные потери, отстаивая каждую пядь земли, отступают, жители Вербовки, села, расположенного в глухомани Юго-Западной Брянщины, узнавали из редких новостей, которые приносили гости из района, находящегося на удалении тридцати километров от села. Света и радио в селе не было.
Ожидание чего-то непредвиденного и трагичного, каким-то образом усилилось, и начало волновать самых крепких и бесчувственных, когда мимо села по проселочным дорогам потянулись на восток гурты скота и обозы с беженцами, с Украины и Белоруссии.
Однажды рано утром вербовчане обнаружили в садах и на деревьях листовки, в которых Обком партии призывал земляков оказывать вероломным оккупантам жестокое сопротивление. Содержание листовки обсуждали дома, с соседями, на работе.
Колхоз продолжал жить обычной жизнью, может быть, чуть нарушенной тревожным ожиданием: что будет завтра?
Эта тревога многократно усилилась, когда по шоссе, лежащем на удалении десяти верст от села, пошли первые конвои с ранеными. Тяжелых, в сопровождении вооруженных солдат, везли на телегах, сбоку и позади, шли своим ходом, с обвязанными головами, руками солдаты. Некоторые шли, опираясь на палки, голодные, измотанные. Шли, опустив низко головы, как будто, были в чем-то виноваты.
Председатель звонил по несколько раз в район, спрашивая, какие будут указания? Но указаний никаких не было. В голосе тех, с кем он говорил, чувствовалась растерянность. Наконец он попал на первого секретаря, который просто ответил, что указаний никаких не будет, действуйте на свое усмотрение, просил принять меры по сохранности народного добра.
Василий Удалец «Зора»... Раненые, а также солдаты сопровождения конвоя, рассказывали о кровопролитных боях. Наши отступают. Если в ближайшие пару, тройку дней не наступит перелом, через две недели максимум, немцы будут здесь.

ИНТЕРМЕДИЯ

Сосо МчедлишвилиОдеревеневшие пальцы раздулись и отказывались повиноваться — они словно набухшие молочные сардельки‚ с минуты на минуту готовые лопнуть от распирающего их изнутри сока... Довольно!.. Никаких кулинарных ассоциаций!.. Обойдёмся без мясоколбасных изделий — кореек‚ ветчин‚ карбонатов‚ истомившихся от жарки в золотистом масле‚ брызжущих соком шипящих сосисок и сочных окороков‚ на розоватой‚ свежесрезанной поверхности которых всеми цветами радуги переливаются микроскопические капельки выступающего из прожилок жира…
Горазд проглотил слюну и продолжив переваривать полученную на обед пшёнку‚ попытался сосредоточиться на длинном‚ разложенном на столе лицевой стороной вниз обрывке от обоев. Этот пожелтевший трофей он спас от разгорающегося в помещении пожара несколько дней тому назад и с тех пор оберегал, словно зеницу ока‚ старался не помять… Отслоившийся край шпалеры попался ему на глаза в тот момент‚ когда он, истратив все имевшиеся в наличии патроны‚ ринулся к выходу‚ однако в последнее мгновение, остановился и на секунду дольше задержался в комнате. Судя по всему‚ сработало воспоминание о недавней промашке‚ когда во время перехода через какую-то безымянную реку‚ скорее даже речушку‚ он поскользнулся и‚ упав в воду‚ промок до последней нитки не только сам‚ но и промочил свой видавший виды вещмешок. После этого вынужденного купания пришлось освободиться от всех наличествующих при нём бумажных изделий… Точнее говоря‚ пригодная для закруток газетная бумага и махорка со временем высохли — куда же им было деться‚ но вот клавиатура... Она пострадала безвозвратно и Горазд с тяжелым ощущением на сердце оставил на обочине разбухший и расползающийся между пальцами жижистый сгусток...

ХОЛОДНЫЕ РАССВЕТЫ У ПУЛКОВСКИХ ВЫСОТ

Юрий Лопатин? военный писатель, журналист, лауреат МТК "Вечная Память"Вчера опять подальше от переднего края перенесли командный пункт армии. Теперь куда? Позади — трёхмиллионный город. А заслоны по-прежнему зыбки — в «ниточку». Фланги и стыки между частями не прикрыты огнём артиллерии. Не хватает пушек, видно. А ведь в пустоты немцы могут хлынуть саранчой.
Не только сырость, но и страх мучил бойцов, залёгших на нейтральной полосе. Окопчик маленький — чтобы противник не заметил, и если мина рядом упадёт, вонзиться может не один осколок. Ещё страшнее быть намотанным на гусеницы танка во время неожиданной атаки врага; тут до своих позиций махом не доскочишь. А если в плен попасть к немецкой разведгруппе… Да это просто жуть. Уж лучше и не жить!

В ДОНСКИХ СТЕПЯХ

Юрий Лопатин? военный писатель, журналист, лауреат МТК "Вечная Память"Командир батальона капитан Макс Штайгер выбрался из своей подземной обители. Ему показалось, что снаружи, в лучах восходящего зимнего солнца, теплее, чем там, где он мечтал хотя бы на несколько минут ощутить подобие сна. Приказ решено было зачитать побатальонно, чтобы не допустить большого скопления людей, которые могли стать легкой добычей русской артиллерии. Подразделение встало в каре в небольшой ложбине, полуокруженной разбитой техникой. Его трудно было назвать батальоном: от силы сотня солдат. Командир первой роты доложил о том, что подчиненные капитана Штайгера построены. Макс оторвал руку от пилотки и после выдавленной из захлебывающихся холодом легких команды начал зачитывать преамбулу и пункты документа:

ГАЛЯ МОЛОДАЯ

Юрий Лопатин? военный писатель, журналист, лауреат МТК "Вечная Память"Крестьянин лет пятидесяти и две девушки, ехавшие навстречу на повозке-фурманке, были вынуждены остановиться. Наконец замыкавший колонну бронетранспортер, натужно ревя двигателем и изрыгая удушливый дым, словно труба затапливаемой печи, остался позади. Поворачивая налево, в сторону примыкающего к дороге села, путники увидели стоявшую у обочины дивчину, которая для военного времени была одета слишком броско.

ДЕВУШКА С ТАМАНИ

ЕЕ РАНЫ

Аркадий Первенцев, писатель, лауреат Сталинской премии.Голубой мир и ясные приазовские зори! К ним пришла Любаша потому, что жили в мире этом Баклан и Лебёдка. А получилось так: с матери-Украины прилетел, точно на тяжёлых и быстрых крыльях, Баклан, рыбак и непоседа, опустился на крутом обрыве Тамани, на виду Керчи и Еникале. Здесь он нашёл своё счастье — Лебёдку, казачку с полуострова…
Бубны ударили над обрывом, три дня и три ночи звенели каблуками казаки, на лёгких линейках привозили анапский виноград — шашлу, светлое, но хмельное вино. А на четвёртый день рано поутру проверил Баклан весла, стукнув ими о землю, взвалил на плечи сети и по тропинке спустился к баркасу. Лебёдка махнула на обрыве рукавом, ушла по хозяйству. Зазимовал тут Баклан…
Жили они у того места, где когда-то, проездом в Геленджик, останавливался Михаил Юрьевич Лермонтов…
Холодной весной принесла Лебёдка Любашу. Снова пили и гуляли над таманскими кручами казаки-рыбаки. А как только немного расцвела земля и белым кружевом выткало черешню, Лебёдка привязала к ветке люльку на четырёх бечёвках из манильского волокна и запела песню, глядя туда, где в сияньи солнца уходил серый парус Баклана…
…Высокая, с карими глазами и длинными ресницами. Волосы, как говорится, вороньего крыла; носит она их как кубанскую шапку, а поверх этой шапки форменный тёмно-синий берет морячки. Имя её Люба, или Любаша, как привыкли называть её моряки-черноморцы.
Ей девятнадцать сейчас, когда увидел я её между олеандрами и кипарисами идущей своей прямой походкой к зеленоволному морю. Раскалилась, как металл, галька, над изломами берега струилось маревцо-пар. Любаша сидела, охватив коленки руками, и смотрела туда, где на высоком горизонте шли корабли, а по-обок эсминцы со скошенными трубами.

ОПАЛЁННОЕ ДЕТСТВО

ТРИ СЕСТРЫ

ЕЛЕНА ПОНОМАРЕНКОНас было три сестры: Рэма, Майя и Кима. Имена странные, но так нас назвал отец, он был партийным работником.
В доме у нас было много книг с портретами Ленина и Сталина. И в первый же день войны мы закопали их в сарае.
Наша мама перестала улыбаться после ухода на фронт Ремы. От нее мы не получили ни одного письма. Она как ушла добровольцем двадцать третьего июня, так больше о ней ничего не было известно. В доме всё чаще и чаще по ночам был слышен плач мамы. Мы закрывались в своей комнате и тоже плакали, думая, что мама нас не слышит.
— Девочки! Не надо! Давайте раньше времени хоронить не будем! Жива она! Жива!
...Мама ходила по деревням под Минском, чтобы менять свои крепдешиновые платья, платки на продукты. Мы с Майей ждали её, прислушиваясь ко всему: вернется или не вернется — Старались отвлечь друг друга от этих мыслей; вспоминали, как до войны ходили на озеро, как танцевали в школьной самодеятельности. Хорошей и такой далекой прошлая жизнь была.
— Кима, очень долго нет мамы. Когда вернется — Нет уже шесть часов, уж не случилось ли чего?
— Мама вернётся, — твердо и уверенно заявила моя сестра. — Прошлый раз почти два дня её не было, вспомни, Кима?
— С каждым разом задерживается и задерживается, — задумчиво ответила я сестре.
Мы ждали ещё три дня... Спать не ложились. На улицу не ходили, так велела нам мама. Есть хотелось неимоверно, но мы молчали и не разговаривали с сестрой ни о чём, потому что думы были только о маме.
— Девочки! — дверь открылась и вошла наша соседка Юлия Степановна. — Маму вашу забрали в комендатуру. Когда отпустят, не знаю. Просила за вами присмотреть да накормить. Я картошки сварила. Садитесь.

ОПАЛЁННОЕ ДЕТСТВО

ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО ПЕПЕЛИЩЕ

ЕЛЕНА ПОНОМАРЕНКОСтали бомбить деревню, а нас у мамы шестеро... И все были, как говорили наши соседи: «Мал мала меньше!»...
Самый старший я, мне было тринадцать лет.
Сначала мы ничего не могли понять и просили всех солдат, что отступали через нашу деревню, взять нас с собой.
— Прости, сынок! — ответил мне солдат. — Прости, нас, что уходим и оставляем вас. Стыд глаза режет. Сделать ничего не можем и изменить пока тоже. Вас бы всех надо забрать...
— Куда же мы? А хозяйство? — посмотрев на солдата, ответил я.
— Мы в лес уйдем. Да и вы скоро вернётесь... Ведь вернётесь? Мне отец обещал, что скоро война кончится. Она ненадолго! — подбадривал я солдата, продолжая поддерживать с ним разговор.
— Вас у мамки сколько?
— Шестеро. Из мужиков были только папка и я, остальные девчонки. Ленка и Танюшка совсем маленькие. По очереди их нянчим, пока мама по дому управляется.
— У меня тоже трое осталось... Такой же сорванец ими верховодит. Послал им письмо, да разве теперь письма дойдут? — размышлял солдат.
— Миша, надо коров подоить! — крикнула с порога мама. — Молока солдатам в дорогу дать не помешает. Хлеба я испекла.
— Пойду я, дяденька солдат! Некогда мне... Работы много, день ещё только начался, — по-хозяйски ответил я солдату.
— Славный у тебя мужичок! — похвалил меня солдат. — Хозяйственный, домовитый.
— Так на него только одна надежда и осталась. Он и за брата им и за отца. Пока слушаются... — улыбнулась моя мама, а у самой в глазах слёзы.

ОПАЛЁННОЕ ДЕТСТВО

ОСТАЛСЯ ЗА СТАРШЕГО

ЕЛЕНА ПОНОМАРЕНКОВ этот день солнце светило так ярко, и даже совсем не верилось, что мой отец уходит на войну. Мама с папой думали, что мы ещё спим, а я лежал с сестрёнками и мы втроём тихо-тихо плакали.
Мы видели сквозь тюль, как папа долго целовал маму — целовал лицо, руки, и были удивлены тому, что он никогда её так крепко не целовал. Потом они вышли во двор, мама громко запричитала, повиснув у отца на шее. Тогда и мы выскочили, подбежали к отцу, обхватили его за колени. А он нас почему-то не успокаивал, только наклонился и обнимал всё крепче и крепче, прижимал к себе.
— Будет тебе, будет, Люба, — сказал отец немного нас, отстраняя от себя. — Детей напугаешь! Береги их! Постарайтесь выехать их Минска и, чем быстрее, тем лучше.
— Василь! — совсем по-взрослому обратился ко мне отец. — Ты остаёшься за старшего. Смотри, сын, когда вернусь, чтобы все были живы и здоровы. Матери во всём помогай, сестёр не смей обижать! Помни, ты теперь остаёшься за старшего, — повторил он мне.
— Годков бы ему поболее, — вытирая слёзы, сказала мама. — А то всего-то шесть...
— Уже шесть! — поправил мать отец. — Мужчина растёт, защитник! — и отец ласково потрепал меня за волосы.
— Правильно я говорю, сын? — спросил он у меня, наклонившись. — И не плакать больше. Хватит, Люба, слёз. Мне надо идти. Ждите писем. Сын, проводи меня до поворота.
Мы шли с отцом и ни о чём не говорили, просто шли молча. Я старался успевать в такт его шагов, но получалось плохо: отставал от отца. У поворота он ещё раз прижал меня к себе.
— На, сын, сохрани! — отец снял с шеи на нитке крестик и передал его мне.
— Обязательно сохраню, папка, — ответил я ему.
Мы попрощались. Тогда я не представлял и даже, не думал, как нам будет трудно без него. Там, у поворота, я долго стоял и махал ему вслед.

ВОЙНА МИЛИЦИОНЕРА СУМКИНА

писатель Александр ЧиненковВ лесу тихо. На мосту через реку тоже тихо и пусто. Сева Висков оказался прав: охранники ушли, бросив мост на произвол судьбы…
Ближе к полуночи на лесную опушку у моста вышли около десятка человек.
— Взрывчатку не потеряли? — спросил шагавший впереди высокий человек, стараясь говорить приглушенно.
— Взрывчатка с нами, — ответил шёпотом шагавший следом здоровяк с тяжелым вещмешком за плечами. — Только вот взрыватели…
— Что взрыватели? — обернулся к нему высокий. — Только не говори, что они пришли в негодность?
— Отсырели они, — ответил здоровяк. — Когда я в болото приземлялся, то…
— Лучше бы ты к чёрту на рога приземлился, Сумкин, — процедил сквозь зубы высокий. — Не сделаем дело, то из-за тебя, ротозея, все под трибунал угодим!
Сумкин, чувствуя за собой вину, задрал вверх лицо, подставляя под дождь. А тучи всё сгущались, всё громоздились: не было видно ни одной звезды.
«Если ливень пойдет, ещё труднее придется, — подумал он. — Тогда крепить к сваям моста взрывчатку и вовсе не имеет смысла… И что же тогда делать? Позволить врагу беспрепятственно отступить на другой берег?»
— Товарищ командир? — обратился он к высокому. — В такой ливень на взрывчатку надеяться не приходится. Но… мост деревянный и можно попробовать уничтожить его другим путем!
— Что предлагаешь, Димок? — тут же спросил заинтересованно командир. — Говори, если по существу… Нам терять время невозможно, отступающий враг уже утром придвинется к мосту.
— Сжечь его тоже не получится, — принялся размышлять Сумкин, — а вот если опоры подпилить? У нас есть пара топоров, пара ножовок и пила двуручная…
— Дело говоришь, — одобрил командир. — В нашей ситуации другого пути я не вижу…
Он обернулся к притихшим бойцам:
— Все слышали, что делать надо? Разобрать инструменты и под мост, а кому не хватит залечь в охранение с обеих сторон моста!

    
  1. 5
  2. 4
  3. 3
  4. 2
  5. 1

(0 голосов, в среднем: 0 из 5)